Этот период длился дольше прежней стагнации, тишина стала глубже, протянулась на годы без счёта, и даже сама память о движении начала казаться чужой.
Когда-то эти залы были освящённой землёй, каждая пластина сияла зеркальным блеском, каждая арка, каждый контрфорс строились не только ради прочности, но почитания. В воздухе стоял жар печей, запах священных масел и тяжесть тысячи голосов, поющих в одном ритме с кузнями.
Теперь святость ушла.
Стены кровоточат ржавчиной. Шестерни клинит в корпусах; зубья разъедены до тупых обрубков. Воздух тяжёл от нефильтрованного выхлопа и едкой химической гари. Застоявшееся масло липнет к полу, переливаясь грязной радужной плёнкой.
Те, кто теперь движется здесь - не верные.
Это формы без строя и без обряда. Их тела отмечены болезнью и мутацией. Каждый их шаг оставляет пятна на стали. Они не строят, не чинят, не хранят.
Они пожирают: металл, память, честь этого места.
И всё же, как бы далеко они ни расползлись, они боятся звука.
Даже слабый удар металла о металл гонит их в щели и тени, будто за ними идёт призрак. Но такие удары редки, а кузни, когда-то ревевшие во славе, молчат. И память их ржавеет вместе со сталью.
Это уже не санктум.
Это Осквернённая Кузня.
[Конец записи]